Проза не из школьной программы

В 2020 году в России отмечают 75-летие победы в Великой Отечественной войне. Что сегодня проходят в школе из военной поэзии и прозы, как меняются со временем подходы и остается ли литература прибежищем совести, гуманности и нравственности, а не пространством официоза — обо всем этом мы поговорили с Антоном Скулачёвым, учителем московской гимназии № 1514, председателем Гильдии словесников.

Что сейчас читают в школе о войне?

Сейчас школьная программа устроена довольно свободно: что проходить, регламентирует только примерная программа. Там есть круг обязательных текстов, а есть обширный список рекомендованных текстов и авторов, из которых автор программы, учебника или учитель должны выбрать несколько для изучения.

Антон Скулачёв

Основная часть текстов о войне попадает в этот второй список. Однако в средней школе, с 5-го по 9-й класс, все ребята читают «Василия Теркина» Александра Твардовского (целиком или отдельные главы), его же стихотворения о войне. Кроме того, в списке, из которого составитель программы обязательно выбирает тексты для изучения, есть Шолохов, Окуджава, Кондратьев, Быков — то есть в поле зрения учителя и школьника попадает широкий круг текстов.

Как изменилась программа за последние 20–30 лет?

Довольно значительно. Например, в школе больше не проходят «Молодую гвардию» Фадеева и «Повесть о настоящем человеке». В программу 11-го класса о литературе XX века входят произведения о войне, лейтенантская проза. В списке появились авторы, которых раньше не было, например Булат Окуджава. И не только его проза, хотя она замечательная, но и военные песни, например «До свидания, мальчики» — они часто изучаются или звучат на школьных событиях, посвящённых Победе. Они созвучны детям, потому что в них представлен взгляд на войну героя-подростка.

В российском онлайн-сообществе учителей литературы «Методическая копилка словесников» мы обсуждаем профессиональные вопросы, в том числе изучение текстов о Великой Отечественной войне, и пытаемся в школьную практику возвращать забытые или малоизвестные имена. Несколько замечательных подборок в сообществе публиковалось, и учителя их используют. Это, например, стихи Иона Дегена, Семена Гудзенко, Яна Сатуновского, Михаила Кульчицкого, Александра Межирова, Евгения Винокурова.

«Мой товарищ, в смертельной агонии Не зови понапрасну друзей. Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони ты, мой маленький. Ты не ранен, ты просто убит. Дай-ка лучше сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит».

1944 год, ​​​​​​Ион Деген, 19 лет

Танкист, ушедший на фронт после 9-го класса. Красноармеец. Разведчик. Курсант. Командир танка.

У меня есть подборка стихотворений, которые я предлагаю читать ученикам. К сожалению, во втором полугодии 11-го класса часто в реальной школьной практике на это остаётся очень мало времени, но стараемся эти разговоры с учениками обязательно вести.

Про пафос

Учителя часто скатываются в излишний пафос, говоря о войне. Некоторые не видят в этом проблемы, но подросток не воспринимает пафоса, для него это пустые разговоры и повод, чтобы в «Дваче» устроить дискуссию, как старперы рассказывают, что «деды на войне воевали».

В частности, поэтому средней школе так сложно говорить о войне. Часто разговор скатывается либо в патетику, либо в страшные подробности, жестокость и насилие, либо в военную историю — полки, сражения, фронты. И получается либо разговор, далёкий от детей, даже часто нечестный, лицемерный, либо разговор, далёкий от человеческой стороны вопроса. Бывает, что мальчики-девочки увлекаются историей, начинают думать, что война — марки танков и типы оружия. Хотя война — это другое… И про это тоже важно говорить.

Один из выходов — внедрять в учительскую практику, как многие коллеги делают, короткие тексты — стихотворения или малую прозу о войне, то есть то, во что можно погрузиться за один урок, тексты, которые можно по-настоящему проанализировать и прожить, присвоить. Например, рассказ Виктора Некрасова «Вася Конаков», рассказы Эдуарда Кочергина из цикла «Ангелова кукла» о послевоенном времени, о судьбе людей, прошедших войну и выкинутых государством на обочину. Или удивительное стихотворение Бориса Слуцкого «Бесплатная снежная баба» — о том, что такое подлинная человечность на войне. Тексты короткие, но это возможность глубокого размышления для старшеклассников, у которых мало времени.

О «слезинке ребёнка», пилотках и гуманизме

В общем, получается, что нынешний вариант школьной программы довольно гуманен и сосредоточен на личности ребенка. Предыдущее руководство Министерства просвещения хотело ситуацию изменить, внедрить новые ФГОС, строго регламентирующие список произведений. Пока президент дал поручение приостановить принятие этих новых стандартов, его позицию поддержал и новый министр просвещения.

С одной стороны, много где уроки литературы ещё остаются пространством гуманизма. Это вообще, как мне кажется, миссия уроков литературы — оставаться человеческим пространством. Во-вторых, есть такое удивительное свойство литературы — она не становится во фрунт. Вот хочешь писателей поставить навытяжку, а они не вытягиваются. С другой стороны, попытки архаизировать программу, вернуть ей советский дух и отдалить от школьников делаются. По счастью, пока безуспешно.

В разговоре со школьниками, мне кажется, как раз важно соблюсти разумное соотношение между рассказом о героизме, о подвиге — и о страшной цене, которую за это платят.

Принципиально важно говорить с детьми о недопустимости войны как таковой — никогда, ни при каких условиях

Но тем не менее не забывать о величии духа людей, которые в ней участвовали. Моим представлениям идеально отвечает фильм, который я люблю смотреть с детьми. Это «Женя, Женечка и Катюша» по военной прозе Булата Окуджавы. Он человечный, живой, глубокий и искренний, в том числе — про врага, который тоже человек и, в общем-то, точно такой же, как и мы. Очень здорово в 11-м классе включать в программу книгу Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо». Особенно в гуманитарном классе, где много девочек — снова получается разговор о взгляде на войну, созвучный школьникам.

Война глазами подростков и сложные эмоции

Плохо давить на простые эмоции — например, на слепую гордость народа-победителя, который поставил всех на место и «может повторить». Но такая же примитивная эмоция — нагнетание ужаса. Нужно уходить от этого. Литература должна учить сложности мира и сложности человека. И такие военные тексты есть — например, например, «Сотников» Василя Быкова, где нет готового ответа. Там все очень сложно.

Важным мне кажется знакомить учеников с текстами, где о войне рассказывается глазами подростков. Это возможность приблизить военную тему к детям. Потому что часто героические образы генералов вызывают любование красотой войны, что, мне кажется, очень вредно. А повествование от лица ребенка невозможно игнорировать. Возьмите «Блокадный дневник Тани Савичевой» или хрестоматию блокады, подготовленную Полиной Барсковой, — там много текстов, написанных детьми. Или книги Вадима Шефнера, Виктора Голявкина, Александра Неверова.

Из современных книг стоит отметить «Облачный полк» Эдуарда Веркина. Хорошим вариантом разговора о войне может стать научно-популярная литература или нон-фикшн — например, как про военное время говорится в замечательной книжке «Истории старой квартиры», где через призму квартиры и дома идет разговор о войне: через понятное, через бытовое.

А ещё — замечательные современные тексты о природе нацизма: «Маус» А. Шпигельмана, «Книжный вор» М. Зусака.

Учат ли сейчас стихи о войне

В программе начальной школы тоже много текстов о войне. Есть учебники консервативные, в которых традиционные советские стихи о войне. А есть другие. Когда я работал в 4-м классе, мы с детьми учили наизусть прекрасное стихотворение Ахматовой про могилу воина, которую умывает весна, — «Памяти друга».

Мы проводили конкурс чтецов на военную тему в начальной школе, и дети учили замечательные тексты: Симонов, Гудзенко, Твардовский. Однако это вызывало сложное чувство — маленькие дети, которые рассказывают про кровь и эти ужасы. Думаю, что в этой теме, как и в остальных, очень важна деликатность, постепенность включения детей в проблематику.

Мы с коллегами показываем детям ролик с инфографикой количества убитых на войне, где видно, насколько больше потеряла наша страна, а с другой стороны — насколько это было массово и масштабно. Война — это всемирная катастрофа, в которой погибло множество народа со всех сторон.

5 книг о войне для школьников

  • «Облачный полк» Эдуард Веркин
  • «Иваново детство» Иван Богомолов
  • «Маус» Арт Шпигельман
  • «Книжный вор» Маркус Зусак
  • «У войны не женское лицо» Светлана Алексиевич

Текст подготовлен при участии Анны Вахониной, студентки третьего курса журфака ЮГУ. На обложке: репродукция иллюстрации Ореста Верейского к поэме Александра Твардовского «Василий Теркин». РИА Новости / Александр Невежин

Современная поэзия уже давно не рифмует «кровь» и «любовь», да уже и рифма как таковая и даже ритм безнадёжно устаревают, сегодня рифмованные строки чаще встречаются в рекламе, чем в самой поэзии. Да, современные стихи могут быть без всех этих привычных нам созвучий, ямбов и хореев. Причём речь не идёт именно о «современном искусстве» — словосочетании, произносимом с плохо скрытой иронией. То, что рифмовка перестанет быть интересной, заметил еще тот самый Александр Сергеевич. В его переписках есть рассуждения о том, что количество рифм, по сути, ограничено самим языком, и русский язык, сколь бы велик ни был, на рифмы не очень богат – вот и приходится рифмовать «скуку» и «муку» снова и снова. Пушкин еще в первой половине XIX века предсказал появление поэзии, не ограниченной метрикой и стихотворными размерами: «Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собой камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудный и чудный, верный и лицемерный и проч.»

Действительно, так и случилось, и в начале XX века русская интеллигенция могла наблюдать торжество модернизма и авангарда, что, конечно же, было ничем иным, как кризисом классической поэтической школы.

А еще позже с появлением Советского Союза прочно укрепилось в массовом сознании идея прикладного искусства. Грубо говоря, это когда «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». В это время так называемое чистое или фундаментальное искусство, решающее свои собственные вечные философские задачи, надолго уходит с главной сцены. И ведь именно в советские годы формировался существующий по сей день список литературы, рекомендованный к прочтению школьникам. Конечно, список пополнялся уже и в новейшем времени, но, на мой предвзятый взгляд, там всё еще не хватает очень многих деятелей искусства. И сейчас хотелось бы поговорить о тех современных и не очень поэтах, включение которых в школьную программу могло бы обогатить обучение. О тех, на ком наглядно можно изучить многогранность, сложность, комплексность поэзии, проследить её изменения и научиться разбираться в современных тенденциях словесного искусства.

Велимир Хлебников (1885 – 1922)

Говоря о необычной поэзии, в первую очередь на ум приходит этот эксцентричный, как его назвали бы сегодня, человек. Некоторые современные критики считают, что он был не столько гением, сколько шизофреником, но истину мы уже не узнаем. Зато ясно одно: то, что Хлебников писал сто лет назад, не понимал никто. В «Краткой литературной энциклопедии» прямо так и сказано: Хлебникова понять нельзя. Его стихи действительно очень сложны для понимания на первый взгляд: хромает согласование, предложения построены очень странным образом, огромное количество неологизмов – придуманных слов, а некоторые стихотворения вообще полностью написаны на выдуманном языке! Как это можно понять?

Ключом тут становится сама личность Хлебникова. Он, будучи убежденным пацифистом и, как сказали бы сегодня, человеком мира, лелеял мечту о создании единого языка для всего человечества. «Звёздный» язык должен был быть изобретён на основе русского, и именно «звёздный» язык использует Хлебников в своих стихотворениях. Например, есть у него строчка «Ты поюнна и вабна». Если разобраться, то «вабна» — это не выдуманное слово, а старый и уже практически не употребляемый синоним к слову «привлекательна», а вот «поюнна» — неологизм, в контексте стихотворения означающий «та, которая хорошо поёт». Этот язык становится понятным не на уровне логики, а на чувственно-эмоциональном, и многие критики сегодня говорят о том, что чем больше проходит времени, тем понятнее становятся нам тексты Хлебникова. Достаточно просто упасть в его ассоциативные и звуковые манипуляции со словами и попытаться их ощутить, а не проанализировать. Такой же чувственный подход Хлебников использует в, наверное, самом известном его стихотворении «Бобэоби пелись губы»: это что-то вроде ассоциативного перевода с языка живописи. То есть Хлебников, стоя перед картиной, просто пытался записать то, что он видит при помощи не смыслов, а звуков. Здесь, конечно, нужно учитывать, что ему часто приписывают такое отклонение от нормы восприятия, как синестезия – феномен, при котором раздражение одной сенсорной системы затрагивает другие сенсорные или когнитивные системы. Иными словами, синестеты – люди, которые могут посмотреть на музыку или увидеть, какого цвета речь. У многих, кстати, синестезия присутствует на уровне едва уловимых ассоциаций, и поэтому, если научиться настраиваться на эту чувственную волну, можно легче понять Хлебниковскую поэзию. Или же стихотворение «Заклятие смехом» — всё произведение состоит всего из одной смысловой единицы – слова «смех», всё остальное – его словоформы. Поэт, используя только приставки и суффиксы к одному и тому же слову, смог рассказать целую историю!

Почему Хлебникова стоит изучать?

Потому что этот поэт во многом определил развитие русского авангарда. До сих пор постмодернисты ориентируются на его произведения, до сих пор деятели искусства пытаются его переосмысливать. Но, на мой взгляд, самым главным его достижением является принципиально новое видение словесности в целом. Кто бы кроме него додумался посмотреть на поэзию не просто с другой стороны, а снизу, сверху, стоя на голове? Как и любого шизофреника, полностью понять его нельзя, но именно поэтому его творчество становится той самой кляксой, в которой можно увидеть что угодно.

«Бобэоби пелись губы…» (1908–1909)

Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй — пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо.

«Заклятие смехом» (1908-1909)

О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей!
О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!
Смейево, смейево,
Усмей, осмей, смешики, смешики,
Смеюнчики, смеюнчики.
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!

«Там, где жили свиристели…» (1908)

Там, где жили свиристели,
Где качались тихо ели,
Пролетели, улетели
Стая легких времирей.
Где шумели тихо ели,
Где поюны крик пропели,
Пролетели, улетели
Стая легких времирей.
В беспорядке диком теней,
Где, как морок старых дней,
Закружились, зазвенели
Стая легких времирей.
Стая легких времирей!
Ты поюнна и вабна,
Душу ты пьянишь, как струны,
В сердце входишь, как волна!
Ну же, звонкие поюны,
Славу легких времирей!

Геннадий Айги (1934 – 2006)

Если Хлебников был своего рода революционером в поэзии, чьё творчество всегда воспринималось неоднозначно, то Айги в этом плане, как выразился известный современный литературный критик Владимир Новиков, «эволюционер». Это значит, что Айги доказал всему литературному миру, что настоящая поэзия не обязана быть скованной метрикой или рифмами, и что самое важное: такая свободная поэзия – это не странность и причуда, а абсолютно естественная форма развития словесности.

Айги всем своим творчеством показал, что у поэзии нет и не может быть никаких рамок. Например, стихотворение «Нет мыши», которое состоит из одного единственного слова: «есть». Или еще более красноречивое произведение:

СПОКОЙСТВИЕ ГЛАСНОГО (1982)

а

И всё. Одна единственная строчная буква. Если можно провести такое сравнение, то это как «Черный квадрат» Малевича. Произведение с бесконечным количеством интерпретаций, глубоко ассоциативное, и при этом абсолютно естественное. Одно это стихотворение может погрузить в раздумья, заметьте, без использования рифм, ритма, слов вообще.

В какой-то степени Айги, конечно же, преемник Хлебникова, именно потому, что его поэзия так же глубоко чувственная. При этом он тонкий философ, основной темой которого становится тема «жизнесмерти». Да, Айги тоже придумывал слова.

Почему Айги стоит изучать?

Потому что это — так называемая фундаментальная поэзия. То, что принято называть чистым искусством: поэзия ради торжества красоты и эстетики слова, не решающая никаких политических, социальных, экономических, сатирических вопросов. Между прочим, большая редкость в русской литературе.

Поэзия Айги – это музыкальная речь, в которой каждое слово на своём месте, каждый символ доведён до совершенства. Например, в стихотворении «Теперь всегда снега» абсолютно потрясающе использован потенциал русского языка и многозначность его единиц. Стихотворение построено на многозначности глагола «есть», а также союзов «как» и «что». На первый взгляд оно кажется бессмыслицей, но, если прочувствовать и правильно расставить интонации при прочтении, можно увидеть глубокое философское откровение на тему Бога, высшего смысла и веры.

Это в полной мере мировая поэзия, недаром же многие его стихи переведены на другие языки (насколько возможно переводить поэзию), и ими зачитываются люди по всему миру.

ТЕПЕРЬ ВСЕГДА СНЕГА (1978)

Н. Б.

как снег Господь что есть
и есть что есть снега
когда душа что есть

снега душа и свет
а всё вот лишь о том
что те как смерть что есть
что как они и есть

признать что есть и вот
средь света тьма и есть
когда опять снега
О-Бог-Опять-Снега
как может быть что есть

а на поверку нет
как трупы есть и нет

о есть Муляж-Страна
вопроса нет что есть
когда Народ глагол
который значит нет

а что такое есть
при чем тут это есть
и Лик такой Муляж
что будто только есть
страна что Тьма-и-Лик

Эпоха-труп-такой

а есть одно что есть
когда их сразу нет
— о Бог опять снега! —
их нет как есть одно
лишь Мертвизна-Страна

есть так что есть и нет
и только этим есть
но есть что только есть

есть вихрь как чудом вмиг
нет Мертвости-Страны
о Бог опять снега
душа снега и свет

о Бог опять снега

а будь что есть их нет
снега мой друг снега
душа и свет и снег

о Бог опять снега

и есть что снег что есть

ВЕРШИНЫ БЕРЕЗ – С ДЕТСТВА
И ДО СИХ ПОР (1983)

будто
все то же:

о
затихание – после
шепота
взгляда
и слуха –

(и я забывал это было всю жизнь забывал колыбельную голосом бывшую чтобы всю жизнь вспоминать колыбельную будто безмолвно-первичную духом меня изначально раскрывшую шириться мне обещая свободно без края) –

о
затиханье – (давно уже нет никого):

воздух – в вершинах:

берез

Дмитрий Пригов (1940 – 2007)

Итак, Айги – воплощение чистой поэзии, пиковой, вневременной, оторванной от политической реальности. Пригова же, писавшего в то же самое время в Советском Союзе, уж точно никак не назовёшь вневременным.

Дмитрий Александрович принадлежал к числу тех поэтов, кому приходилось правдами и неправдами выбивать себе право быть напечатанным. Его поэзия во многом тяготела к сатире. Распространение культуры пародии, анекдотичности происходящего, высмеивания официозности и «советского» языка – всё это присуще поэзии и прозе Пригова.

Но если бы он просто высмеивал окружающую его действительность, вряд ли бы он стал интересен литературоведам.

На самом деле, Пригов не реагировал непосредственно на происходящие события, он скорее работал со структурами человеческого сознания. Например, его советские тексты используют официозный язык и тем самым задают жесткие формальные параметры произведений в рамках циклов, и именно это и позволяет Пригову выявлять эти самые структуры сознания.

Он использовал советские реалии в качестве метафор своей профессиональной жизни или даже состояния искусства на тот момент. Например, в стихотворении про дефицит поэт выражает негодование, что ему приходить полдня стоять в очереди, чтобы что-то купить, в то время как кому-то другому совершенно свободно и без очередей выдают огромный кусок «незаконного мяса». Андрей Зорин говорит, что в этом произведении идёт речь о знаменитых поэтах, которые в фаворе у власть имущих и поэтому могут спокойно располагать недоступными благами.

Но при этом, конечно же, Пригов в первую очередь – лирический герой.

Чуден Днепр в погоду ясную
Кто с вершин Москвы глядит
Птица не перелетит
Спи родная, спи прекрасная
Я, недремлющий в ночи
За тебя перелечу
Все, что надо

Что интересно – у него присутствует иногда и рифма, и ритм, но Пригов также не сковывает себя этими понятиями: если мысли тесно, и она не влезает в строчку, Пригов не пытался её подогнать. Он считал, что мысль должна руководить поэзией, а не стихотворный размер.

Почему Пригова стоит изучать?

Этот поэт работал в языково-историческо-бытийном плане, как он сам это обозначил во время переиздания его текстов уже в России. Он не был борцом с системой, хотя и нередко получалось так, что он высмеивал какие-то реалии. Но самое главное, что он был обычным человеком, который жил свою огромную и, конечно же, важную жизнь в Советском Союзе. Он сам определил свой стиль как «соввитализм» — по аналогии с типичными сокращениями того времени «сов» — советский и витализм – некое всеобщее и всевременное понятие жизни. Он в полной мере, в какой-то степени даже романтично, рассказывает о быте обычного гражданина СССР и, мне кажется, это было бы полезно узнать школьникам, у которых уже даже родители слабо помнят эту страну.

Вот я завел себе жилище
В нем объявился таракан
Потом их объявилась тыща
А после целый океан
И я уничтожать их вправе
И дело тут не в равноправье
Не в аналогии сомнительной
С народом и его правительством
Там узел толще и почище
Там все другим порядком шло
Народ завел себе жилище —
Потом правительство пришло

Банальное рассуждение на тему:
если нет Бога, то какой же я штабс-капитан

Разве зверь со зверем дружит —
Он его спокойно ест
Почему же это люди
Меж собой должны дружить
А потому что они люди
Бог им это завещал
Ну, конечно, коли нету
Бога — так и можно есть

Поэзия меняется постоянно, и мне кажется, что нужно постепенно включать в школьную программу не только классические стихи, но и что-то более современное. И эти трое, творившие в двадцатом веке, отлично иллюстрируют, насколько поэзия может быть разной и интересной.

Мои любимые стихотворения Пушкина — стихи о природе и о любви. Дар напрасный, дар случайный.

Любимые стихи — Пушкина и Есенина, песни — Высоцкого и Цоя. Социологические опросы. Исследовательский Центр. Исследовательский центр портала Superjob. Вспоминая любимое стихотворение, россияне обращаются к школьной программе, любимую песню называют от души. Высокий слог — Пушкин и Есенин, песенный жанр — Высоцкий и Цой. Исследовательский центр портала Superjob представляет исследование поэтических пристрастий наших современников, проведенное по заказу журнала «Русский репортер».

И не только по школьной необходимости. Конечно стихи Пушкина входят в программу и без них о получении аттестата можно попросту забыть. Вас сегодня прямо не узнать Войти на сайт. Предложение РПЦ — попросить Тимати исполнить песню на стихи Пушкина. Интересные рецензии пользователей на книгу Стихи о природе Пушкин, Блок, Фет. И в школу с собой взять хорошо — книга ничего не весит. Цветаевой и других поэтов, входящие в школьную программу по литературе.

Пушкин безоговорочно лидирует в рейтинге: более 2. Александра Сергеевича в качестве любимых. Чаще всего вспоминали произведения из школьной программы: «Я помню чудное мгновенье. Строчки из стихотворений Сергея Есенина назвали чуть более 1. Из его произведений ближе всего нашим соотечественникам «Не жалею, не зову, не плачу. Строки Лермонтова назвали 6% опрошенных (наиболее популярны среди его произведений «Парус» и «Бородино» — по 1,4%). В любви к Тютчеву россияне признавались так же часто, как и в любви к Маяковскому (по 4% голосов).

Стихи Пушкина Не Входящие В Школьную Программу

  • Социологические опросы: Любимые стихи — Пушкина и. Чаще всего вспоминали произведения из школьной программы: «Я. Самые почитаемые его песни: «Я не люблю» и «Прощание с горами» (0,8 и 0,6%).
  • Известные стихотворения классика Александра Сергеевича Пушкина о. Александр Пушкин стихи о природе. Теперь моя пора: я не люблю весны;.
  • По мнению издания, эти «стихи не для дам» ничуть не грязные, .

У Тютчева респонденты чаще всего цитировали «Весеннюю грозу» и «Умом Россию не понять. У Маяковского — «Стихи о советском паспорте» и «Послушайте!» (0,6 и 0,4%). Строки из Александра Блока назвали более 3% россиян. Особенно популярно сегодня его стихотворение «Ночь, улица, фонарь, аптека.

Из его стихотворных афоризмов наиболее популярен «Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало. Военная лирика — Эдуард Асадов и Константин Симонов (1,6 и 1,3%). Поэты советской эпохи — Роберт Рождественский (1,1%), Владимир Высоцкий (1,0%), Николай Заболоцкий (0,9%) и Андрей Дементьев (0,9%). Из западной поэзии нашим соотечественникам наиболее близки произведения английских поэтов — Шекспира и Киплинга (по 0,9%).

Пушкин одинаково популярен у мужчин и женщин. Строки Лермонтова, Маяковского, Высоцкого сильный пол цитировал чаще. Женщинам ближе Ахматова, Асадов, Цветаева, Заболоцкий. Молодежь лучше помнит Лермонтова, Тютчева и Рождественского, респонденты от 2.

Маяковского, Блока, Заболоцкого и Дементьева. У опрошенных 3. 5—4. Высоцкий, у старшего поколения — Асадов. Про любимые песни респонденты отвечали более разнообразно, что называется, от души. Любимый автор песенных строк — Владимир Высоцкий (более 5%).

Самые почитаемые его песни: «Я не люблю» и «Прощание с горами» (0,8 и 0,6%). Виктор Цой — второй по цитируемости (более 3%). Чаще всего респонденты называли строки из песен «Перемен» и «Звезда по имени Солнце». Песни Леонида Дербенева и Николая Добронравова назвали любимыми по 2% опрошенных. Наиболее популярная песня у Л. Дербенева — «Есть только миг» (0,6%), у Н.

Добронравова — «Надежда» (0,7%). Наша дань памяти: «День Победы» В. Харитонова оказался на первой строке рейтинга любимых песенных строк.

В опросе, проведенном через две недели после 9 мая, именно эта песня возглавила список (1,5% респондентов). В рейтинге любимых песен есть имена, незнакомые массовой аудитории. Например, во главе второй пятерки по популярности — Маргарита Пушкина, автор песен для группы «Ария» (более 1%). Русский рок соперничает с романсами: Юрий Шевчук и Андрей Макаревич как авторы песенных строк конкурируют с Сергеем Есениным (у каждого чуть более 1%). В рейтинге много авторов песен для советской эстрады: Шаганов, Антонов, Кузьмин, Танич и другие. Благодаря старшему поколению сохраняется память о песнях Исаковского и Лебедева- Кумача. Высоцкий — лидер по числу процитированных строк у мужчин и женщин, однако сильный пол называл его песни значительно чаще.

Лирика Дербенева и Добронравова у женщин гораздо популярнее песен Цоя. Молодежь в рейтинге любимых песен чаще других называла песни лидера группы «Сплин» А.

Васильева. Респонденты в возрасте 2. Рождественского. У россиян 3. Высоцкий, Цой, Вознесенский, Кузьмин популярны больше, чем у других. Старшее поколение чаще отдает предпочтение песням Дербенева, Добронравова, Шевчука, Окуджавы, Есенина, Макаревича и авторов эпохи расцвета СССР. Место проведения опроса: Россия, все округа.

Населенных пунктов: 2. Время проведения: 1. Заказчик: «Русский репортер»Исследуемая совокупность: экономически активное население России в возрасте старше 1. Размер выборки: 1. Вопрос: «Напишите, пожалуйста, название или строчку из вашего любимого стихотворения и его автора» (открытый опрос)Ответы респондентов распределились следующим образом: Ответы респондентов: название стихотворения, автор все пол возраст мужчины женщины до 2. Орлов 0,6% 1,0% 0,2% 0,3% 1,0% 0,7% 0,3% ! Очей очарованье!.

Понедельник. Поделитесь с друзьямиподелитьсяподелитьсякласствитнуть. Код для вставки в блог< p> Любимые стихи — Пушкина и Есенина, песни — Высоцкого и Цоя< /p> < p> Вспоминая любимое стихотворение, россияне обращаются к школьной программе, любимую песню называют от души. Высокий слог — Пушкин и Есенин, песенный жанр — Высоцкий и Цой. Исследовательский центр портала < a target=.

Все произведения школьной программы в кратком изложении, 11 класс

В. В. Набоков

(1899—1977)

Владимир Владимирович Набоков — русский и американский писатель, прозаик, поэт, драматург, литературовед, переводчик.

Набоков родился в семье потомственного дворянина В. Д. Набокова. Детство писателя прошло в Петербурге, он окончил Тенишевское училище, после Октябрьского переворота семья бежала в Крым, в 1919 г. эмигрировала. Набоков окончил в 1922 г. Кембридж и поселился в Берлине. Там он жил до 1937 г. Затем жил два года во Франции, а в 1940 г. с женой и маленьким сыном Дмитрием уехал в США, где прожил двадцать лет, преподавая в колледже и в Корнеллском университете, где читал курсы русской и мировой литературы. Там Набоков профессионально занялся энтомологией. В 1945 г. Набоков получил американское гражданство. В 1959 г. возвратился в Европу и до конца своих дней жил в Швейцарии.

В 1920—1930-х гг. Набоков писал под псевдонимом Сирин, своей фамилией стал подписываться только в эмиграции. Там он пишет о тоталитарном режиме Гитлера и Сталина — роман «Приглашение на казнь» (1938), рассказы «Королек» (1933), «Истребление тиранов» (1936), «Озеро, облако, башня» (1937), пьеса «Изобретение Вальса» (1938). Набоков стал классиком литературы, творя на языке, не являющемся для него родным. Набоков десять лет потратил на английский перевод «Евгения Онегина», максимально точно переложив произведение А. С. Пушкина прозой и сопроводив обширным комментарием- Набоков перевел на английский язык М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева, «Слово о полку Игореве». Главные «американские» произведения — «Истинная жизнь Себастьяна Найта» (1941), «Под знаком незаконнорожденных» (1944), «Бледное пламя» (1962), «Пнин» (1957), «Убедительное свидетельство» (1951), «Другие берега» (1954), «Память, говори» (1966). «Лолита» (1955) — единственный роман, переведенный на русский язык автором. Последнее крупное произведение Набокова — роман «Ада» (1969).

Другие берега

Автор рассуждает о времени, жизни, желая увидеть себя в вечности. Говорит о том, что исследователь сначала не видит того, что время, безграничное на первый взгляд, на самом деле — круглая крепость. Автор вспоминает себя на крестинах, когда он впервые осознал, что это — его родители, помнит свои игры в пещеру, детскую кровать. Свои воспоминания он расставляет во времени. Детство в петербургском имении Выре. Первое десятилетие века, кажущееся ему необыкновенным. Смерть отца.

Ребенком автор узнал, что обладает «цветным слухом», как и его мать, может рассказать о цвете любой буквы, причем одни и те же буквы латинского и русского алфавита различны по цвету. До десяти лет у Володи были очень большие способности к математике. Мать рассказывала ему о своем детстве, как она любила головоломки, карты и ходить по грибы. Набоков покинул Петербург в восемнадцать. Тогда он еще не проявлял никакого интереса к своей родословной. Теперь он стремится вспомнить всех, кого видел в детстве, своих многочисленных родственников по отцу и матери. Уже за границей двоюродный дядя рассказал ему, что род их идет от обрусевшего татарского князька Набока. Бабка, мать отца, была урожденная баронесса Корф, состояла в родстве с Аксаковыми, Шишковыми, Пущиными, Данзасами. Набоковский герб — шашечница с двумя медведями. Брат матери, Василий Иванович Рукавишников, сделал Володю своим наследником, но революция тут же отняла наследство. Брат отца, Константин Дмитриевич Набоков, упоминается в связи со счастливым избежанием смерти — к примеру, он не сел на «Титаник». Умер же он от сквозняка, лежа в больнице после легкой операции. Для американской версии этой книги автор делает долгое отступление для иностранцев, говоря о том, что для него тоска по родине — это тоска по детству, а не по утраченным десятинам. Держать в себе прошлое — его наследственная черта, она унаследована от Рукавишниковых и Набоковых. Также семейной была склонность ко всему английскому, поэтому по-английски Володя научился читать раньше, чем по-русски. Длинная череда бонн и гувернанток, учителей проходит через его детство.

Владимир Набоков пишет, что не раз замечал закономерность: как только упоминаешь в произведении о каком-то случае из жизни, он тускнеет в памяти. В произведениях — его дома, гувернантка из Лозанны. Двойник Набокова в прошлом следит за ее приездом на станцию и трогает снег, «полвека жизни рассыпая промеж пальцев». Свою детскую обстановку в комнате и цветные карандаши Набоков тоже отдает своим литературным персонажам. Человек, по словам писателя, всегда чувствует себя в своем прошлом как дома.

Набоков вспоминает свою непойманную первую бабочку, которую он поймал спустя сорок лет в другой стране. Старую гувернантку из Лозанны он навестил в 1921 г., она дружила в Швейцарии с бывшей гувернанткой его матери, с которой в доме Набоковых не разговаривала вовсе. Набоков с другом купили ей слуховой аппарат. Два года спустя старуха умерла.

Автор вспоминает свои путешествия в Париж, Ривьеру, Биарриц на великолепном Норд-Экспрессе. Вспоминает девочку Колетт, с которой совершил неудавшийся побег из Биаррица. Как в волшебном фонаре, перед ним предстает череда гувернеров и воспитателей: сын плотника, украинец, латыш, поляк-католик, лютеранин еврейского происхождения. Последнему как раз и пришла в голову идея познакомить детей с волшебным фонарем, имевшимся у его товарища, и он стал устраивать ужасные представления, бубня стихи под картинки. В конце концов Володя упросил мать заплатить этому товарищу, и он исчез вместе с фонарем.

Когда Набоков воображает это чередование учителей, его поражает устойчивость и гармоническая полнота жизни. Он отмечает мастерство богини памяти Мнемозины, которая «соединяет разрозненные части основной мелодии, собирая и стягивая ландышевые стебельки нот, повисших там и сям по всей черновой партитуре былого». Набоков наблюдает за всеми со стороны в качестве призрака из будущего.

В одиннадцать лет Володя поступил в Тенишевское училище, где его обвиняли в нежелании приобщиться к среде и щегольстве английскими и французскими словами, в нежелании вытираться общим мокрым полотенцем и есть захватанный чужими руками хлеб. Но более всего не нравилось в Володе то, что его привозит шофер в ливрее и он не принадлежит ни к каким группам, союзам или объединениям, наоборот, испытывает к ним отвращение. Нападки реакционной печати на кадетов стали постоянными, и мать собирала карикатуры на отца. Из-за одной оскорбительной статьи Владимир Дмитриевич Набоков вызвал на дуэль редактора газеты «Новое Время». Володя узнает об этом случайно, в день дуэли, на которой удается достигнуть примирения. Это связывается в его памяти с тем, как умрет отец, — ночью в 1922 г. он заслонит Милюкова от пули и будет смертельно ранен в спину.

Книги Майна Рида связаны для Набокова с его двоюродным братом Юрием Раушем, с которым они играли сцены из книги. Владимиру Юрий рассказал о своей влюбленности в замужнюю даму. Вместе их отправляли в Берлин выправлять зубы, вместе они забавлялись играми, а вскоре Юрий погиб в атаке в крымской степи.

Пришла первая любовь, имени которой Набоков не раскрывает, упоминая, что цвета его такие же, как цвета имени Тамара. Он встретил ее летом в Выре, но в Петербурге, с наступлением зимы, роман начал увядать в городской обстановке (где они ходили по музеям и кинематографам). После Тамара сказала ему, что их любовь не справилась с этой трудной порой. Но для Набокова это время означает и сборник стихов для Тамары, напечатанный в 1916 г. Книга была, по мнению Набокова, плохая, и директор училища. В. Гиппиус и его кузина Зинаида Гиппиус считали, что Володя никогда писателем не станет. Эта история дала иммунитет будущему писателю к единовременной литературной славе и равнодушие к рецензиям. Следующим летом в Выре Владимир и Тамара клялись друг другу в вечной любви, а потом несколько месяцев они не виделись, Тамара поступила на службу. Летом 1917 г. они встретились в дачном поезде, эта встреча была последней.

Набоков делает отступление, говоря, что в американском издании книги пришлось объяснять удивленным читателям, что эра концлагерей началась сразу после того, как Ленин захватил власть. Отец его до последней возможности оставался в Петербурге, семью отправил в Крым. Там Володя получил письмо от Тамары, с тех пор потеря родины была равнозначна потере любимой, пока он не выразил свое томление в «Машеньке». В течение лета они переписывались, эти письма придали особый оттенок тоске по родине. Иногда Набоков мечтал съездить с подложным паспортом в Выру и Рождествено, но слишком долго он об этом мечтал, истратился. Что было потом с Тамарой, он не знает. Летом 1919 г. Набоковы поселились в Лондоне, через год родители с тремя младшими детьми переехали в Берлин, а Володя и Сережа поступили в Кембридж. В момент знакомства со своим наставником Володя неуклюже столкнул его чайный прибор, стоящий на полу. Спустя много лет Набоков навестил этого человека и спросил, помнит ли его наставник. Услышав отрицательный ответ, Владимир опять наступил на поднос рядом с креслом и тем заставил вспомнить себя.

В Кембридже Владимиру пришлось жить, соблюдая нелепые правила: за прогулки по траве — штраф, в спальне нельзя топить. Настоящая история пребывания в университете, как признается Набоков, — это история его потуг удержать Россию. Он много спорил о политике, о терроре Ленина, который слепо не признавали англичане. Потом Набоков ударился в литературу: страх забыть то, что приобрел в России, подгонял. В Англии он продолжил играть в футбол в любимом амплуа голкипера. Кембридж стал рамкой для воспоминаний о России, Владимир отреставрировал родину в душе и закрепил навсегда.

Набоков говорит о спирали как об одухотворении круга и в связи с этим о гегелевской триаде. Спираль состоит из тезиса, антитезиса и синтеза. Это для Набокова три периода его жизни — двадцати летний русский период, пора эмиграции и жизнь на новой родине. Все, что можно сказать об эмиграции, писатель уже сказал в своих книгах. Он давал уроки английского и французского, тенниса, перевел «Алису в стране чудес», придумал крестословицу и составлял шахматные задачи. Русских литераторов вокруг было чрезвычайно много, но Набоков говорит только о странной лирической прогулке с Цветаевой в 1923 г., встрече с Буниным, с которым так и не удалось поговорить об искусстве, мимоходом упоминает Ремизова, Куприна, Алданова, Айхенвальда, Ходасевича и кается, что не замечал достоинств поэзии Поплавского, видя ее недостатки.

В 1940 г. удалось получить выездную визу в Америку, и Набоков, уже с женой и маленьким сыном, уезжает. Он возвращается к тому дню, когда родился сын, вспоминает его младенчество, все его коляски, сменившиеся потом машинками, одежду, прогулки, скверы, где они сидели. Фотография сына у моря — Набоков уверен, что на ней есть кусочек майолики, продолжающий узор того кусочка, что нашел он сам в 1903 г., и найденного его матерью в 1885 г., и его бабушкой, еще раньше. Если бы можно было собрать все кусочки, то сложилась бы чашка, разбитая неизвестно когда, «но теперь починенная при помощи этих бронзовых скрепок». В мае 1940 г. он снова у моря, с женой и шестилетним сыном, это последняя прогулка в сквере перед отъездом в Америку. Этот сквер остался в памяти бесцветным, лишь одни трубы парохода из-за домов и сохнущего белья запомнились как картинка-загадка, «где все нарочно спутано, однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда».

Ностальгическая тема в романе

Набоковская Россия не похожа на Россию Бунина, Куприна, Шмелева, Зайцева. В ней нет русских типов, это образ утраченного детства. Это «знак, зов, вопрос, брошенный в небо и получающий вдруг самоцветный, восхитительный ответ» — эта метафора из романа «Машенька» прошла через все творчество писателя до автобиографии «Другие берега». Эмиграция для Набокова — следствие революции. «Другие берега» — это берега уже недостижимой, утраченной России и одновременно берега вынужденной эмиграции. Россия — это образ утраченного рая.

Как считает Андрей Арьев, первая фраза романа — «Колыбель качается над бездной» — обозначает создание райского места, творчество писателя как возвращение к петербургскому детству, священной для Набокова колыбели. Мир, который узнает ребенок, по мнению Арьева, у Набокова разросся до метафоры всего творчества.

Другой исследователь, Илья Калинин, предполагает, что цель книги мемуаров для писателя — найти за внешней биографической канвой тайный код, раскрывающий смысл собственной судьбы. Русская история для Набокова существует не в хронологии, а в его воспоминаниях. А вспоминать для него — это видеть, а не рассказывать историю. «Другие берега» совмещают предмет и его отражение: это одновременно и берега зрелости и эмиграции, и берега детства и родины, вновь обретаемые через творчество.

Почти все произведения Набокова содержат биографические воспоминания, целые периоды жизни автора описаны в «Машеньке», «Подвиге», «Даре». Но «Другие берега» — это не воспоминания для потомков, а загадка, сообщение из детства, которое Набоков пытается разгадать.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *