Делегированный синдром

Что такое делегированный синдром Мюнхгаузена и чем он опасен
​ ​ ​

Тот случай, когда желание помогать и быть нужным превращается в болезнь.

Что такое делегированный синдром Мюнхгаузена

Есть люди, которые постоянно врут о своём здоровье и симулируют симптомы заболеваний, чтобы получить сочувствие, внимание и заботу окружающих. Медики склонны считать такое поведение психическим расстройством — его называют синдром Мюнхгаузена.

Но некоторые идут дальше. Они не «болеют» сами. А придумывают Factitious Disorder (Munchausen Syndrome by Proxy) болезни для близких — ребёнка, престарелых родителей, других людей, которые по каким‑либо обстоятельствам находятся на их попечении. И со всей искренностью и жаром бросаются помогать. Так проявляет себя делегированный, то есть переложенный на кого‑то, синдром Мюнхгаузена.

Большинство случаев этого расстройства регистрируются у женщин. А жертвами, как правило, становятся дети младше 6 лет — те, кто не способен самостоятельно общаться с врачами и рассказывать о самочувствии.

Заботясь о ребёнке, который «страшно болен», преувеличивая выдуманные симптомы, жалуясь на сложности, такой человек убивает сразу нескольких зайцев. Во‑первых, чувствует себя востребованным, нужным — ведь без него «не выживут». Во‑вторых, получает внимание и сострадание от окружающих — друзей, соседей, медиков. В‑третьих, реализует тягу к признанию, славе — ведь о самоотверженной матери будут говорить, ей будут восхищаться.

Впрочем, чаще всего человек с ДСР не осознаёт, что действует ради достижения какой‑либо личной выгоды. Такие люди, как правило, искренне любят своего подопечного, переживают и заботятся о нём. Они действительно верят, что ребёнок (или другой близкий) болен, а врачи просто не замечают его недугов. Поэтому и придумывают, а то и сознательно вызывают у подопечного симптомы, например, тайком впрыскивая ему в горло раздражающее вещество, чтобы медики не обошли «сложный случай» стороной.

Как распознать делегированный синдром Мюнхгаузена

Как и обычный синдром Мюнхгаузена, распознать его делегированную версию не так‑то просто. Слишком много в нём тумана и искренней лжи — как бы парадоксально это ни звучало.

Тем не менее, некоторые общие признаки, которые позволяют предположить у матери (или иного опекуна) делегированный синдром Мюнхгаузена, всё же существуют. Вот они Munchausen By Proxy (MSBP) or Induced Illness by Carers :

  • Мать выглядит заботливой и крайне обеспокоенной состоянием своего ребёнка.
  • Она очень дружелюбна и с ходу идёт на контакт с врачами, подробно рассказывая им о симптомах заболевания.
  • Мама подкована в вопросах медицины, отлично ориентируется в названиях препаратов и диагнозах.
  • Ребёнок часто, до нескольких раз в год, оказывается в стационаре. Причём госпитализации предшествует странный набор симптомов, который нельзя отнести к какому‑то конкретному заболеванию.
  • Заявленное матерью состояние и симптомы ребёнка не соответствуют результатам анализов.
  • Как только ребёнок попадает в больницу, его самочувствие стремительно улучшается, странный недуг отступает.
  • Симптомы вновь начинают проявляться лишь когда пациент уезжает домой.
  • Есть подозрения, что анализы подменяются. Например, принесённая на анализ моча имеет характеристики мочи взрослого человека, а не ребёнка.
  • В крови, стуле или моче ребёнка есть признаки химических веществ.
  • Нормальные результаты анализов не успокаивают мать. Она требует перепроверки. И, наоборот, выглядит удовлетворённой («Я же говорила!»), когда состояние ребёнка ухудшается Munchausen Syndrome by Proxy | Michigan Medicine .
  • Лечением занимается только один родитель. Второй, а также другие члены семьи не принимают в этом никакого участия.
  • Есть подозрения (например, видеозапись или слова соседей по больничной палате), что мать совершает действия, способные ухудшить симптомы или нанести вред ребёнку.
  • У другого ребёнка в семье тоже была необъяснимая болезнь, а то и летальный исход.

3–4 подобных симптомов достаточно, чтобы присмотреться к семье внимательнее. Если их больше, то диагноз становится крайне вероятным.

Что делать при подозрении на делегированный синдром Мюнхгаузена

Это психическое расстройство — из тех, что представляют угрозу для жизни. Жизни подопечного, естественно.

Пытаясь доказать, что ребёнок действительно болен, мать может требовать проведения болезненных анализов или медицинских манипуляций. Зафиксированы Делегированный синдром Мюнхгаузена: форма насилия над детьми случаи, когда детям вкалывали кровь, мочу, химические вещества, чтобы вызвать подходящие симптомы.

Уровень смертности среди детей — жертв делегированного синдрома Мюнхгаузена достигает Munchausen By Proxy (MSBP) or Induced Illness by Carers 10%.

Расстройство является одной из форм жестокого обращения с детьми, за которыми в большинстве стран мира следует уголовное наказание.

Поэтому первое, что делают врачи при подозрении на делегированный синдром Мюнхгаузена, — обеспечивают безопасность жертвы. Это реализуется разными способами. Например, медики могут ограничить пребывание матери в палате с ребёнком. Ищут второго родителя, обращаются за помощью к другим членам семьи, настаивая, чтобы те подменяли мать в уходе за подопечным. Также больница может привлечь правоохранительные органы, социальных работников, настоять на временной передаче ребёнка под государственную опеку.

Что касается матери или опекуна, у которых заподозрили психическое расстройство, им также требуется лечение. Но помочь им порой ещё более сложная задача, чем выявить делегированный синдром Мюнхгаузена. Такие люди, как правило, отказываются признавать проблему. И, соответственно, не желают участвовать в её решении.

Если всё-таки человек соглашается принять помощь, она будет заключаться в когнитивно‑поведенческой терапии — виде психотерапии, который направлен на изменение мышления и поведения. Это нескорый процесс, который порой занимает до нескольких лет.

Недавно в США прошла премьера сериала «Акт» о семье Бланшард, где дочь подговорила своего бойфренда убить ее мать. Потому что Ди Ди Бланшард страдала делегированным синдромом Мюнхгаузена. Она ставила несуществующие диагнозы, сама прописывала лечение, удалила слюнные железы, установила клапан для прямого питания через желудок, включала по ночам аппарат искусственного дыхания, сама диагностировала мышечную дистрофию и свела жизнь к катанию на коляске и больничной койке.

Вот только все это она делала не себе, а абсолютно нормальной дочери. Больше 20 лет Джипси Бланшард, здоровая девушка с нормальным интеллектом, под воздействием матери брила голову, ездила в инвалидном кресле, переносила ненужные ей операции и терпеливо принимала все лекарства, которые ей давала мать, а домашняя аптечка семьи занимала отдельный стенной шкаф.

В 23 года Джипси познакомилась с парнем, влюбилась в него и попросила убить мать. Что он и сделал. История реальная, Джипси Бланшард отбывает 10-летнее заключение в тюрьме и скоро сможет ходатайствовать о досрочном освобождении. Она здорова, не принимает никакие лекарства, ходит своими ногами, и ей удалили клапан для прямой подачи еды в желудок.

История этой семьи стала в России крайне популярна, статьи, фильмы о Ди Ди Бланшард у нас обсуждали задолго до премьеры «Акта». Потому что это очень российская история. Американцев она шокировала больше, чем нас, потому что тяга к болезням — это очень по-нашему.

У моей мамы синдром Мюнхгаузена. Благо, не делегированная форма, а обычная, поэтому уже примерно три десятилетия моя мама залечивает себя, а не меня. Мне скоро 35 лет, из них почти тридцать я наблюдаю, как охает, кряхтит и ходит по врачам моя мама. Вернее, наблюдала, пока мне это не надоело.

Одно из первых моих ярких и часто повторяющихся воспоминаний: маме вызывают «скорую», делают какие-то назначения, уезжают. Она с назначениями не очень согласна, ставит себе другой, всегда более тяжелый диагноз, а мне все говорят, что я должна свою маму очень беречь, иначе останусь сиротой и попаду в детский дом, потому что кому в начале 90-х нужен чужой ребенок?

Я сжимаюсь от страха перед сиротским будущим, а мама закатывает картинно глаза и строго говорит мне, что на сей раз с ее почками, желчным пузырем или поджелудочными все «совсем серьезно».

Сначала ей просто нравилось покряхтывать, прихрамывать дома, но на людях держалась нормально. Потом появились сигналы тревожнее: она начала потихоньку кряхтеть и обсуждать свои болезни с родственниками, потом — с подругами, потом — на работе. Мне было лет 10-11, когда я впервые поняла, что моей маме нравится рассказывать о своих болезнях и считать себя более больной, чем она была на самом деле. Ей нравились сочувственно-удивленные глаза слушателей.

В учительской на большой перемене она рассказывала о камнях в желчном пузыре, о тяжелом панкреатите, о замучившем ее варикозе, о больных почках и расцветала. Это были ее бенефисы.

Маму спасла тяжесть 1990-х. Меня нужно было как-то кормить, одевать, учить, поэтому совсем уж подолгу она не лежала. В основном она кряхтела и жаловалась. В 30-градусную жару не давала открыть форточку — считала, что «с ее-то почками» по такому ледяному полу ходить нельзя, хотя пол был из паркета. Она очень рано начала бояться сквозняков, зимой в натопленной квартире спала в шапке, хотя соседи от жара закрывали батареи подушками. Мама зло говорила: соседи-то, мол, здоровые, а она вся насквозь больная. Именно зло, потому что мое нежелание признавать в маме букет тяжелых болезней ее злило.

Было время, когда мама и меня считала «насквозь больной». Пока мы жили вместе, она заставляла надевать по две пары штанов и кофт, теплые шапки, шубы. «Им, — говорила она, имея в виду моих подружек, — можно, они здоровые, а ты насквозь больная». Мама была убеждена, что я постоянно болею, что у меня всегда насморк, что я хилая, хотя болела я реже одноклассников, у меня ни разу не было ни бронхита, ни гайморита, а хронический насморк появился только в студенчестве и только в пору цветения.

Возможно, это была атопическая реакция на чрезмерную заботу. Как и атопические дерматиты, которые стали мучить меня в последние годы совместной жизни с мамой, ведь жизнь эта была уже невыносимой и вся сводилась к разговорам о том, какие мы больные.

В мои 15 лет мама уже в который раз попала в больницу. Ей вынесли вердикт — ни камней в почках, ни тяжелого панкреатита, ни проблем с сердцем у нее не было, были только камни в желчном пузыре. Не смертельно, но мама настояла на операции. Я снова осталась в квартире одна. Тогда у меня врачи вымогали за операцию деньги, я от безысходности пошла в милицию и в местную редакцию. Маму прооперировали бесплатно, я спала все это время дома с включенным светом.

Потом наступил ад. Мама вышла из больницы и стала сама себе назначать питание и лекарства.

Она игнорировала предписания врачей, советы родственников-докторов. На все у нее были ответы: «Вы что, с моими-то почками?», «С моей-то поджелудочной?», «С моим-то желудком?»

Она ела все постное, на пару, запекала свеклу в духовке, по несколько раз перемалывала курицу в фарш, предварительно вымочив ее сутки в холодной воде и проварив три часа. Считала, что все врачи глупы и небрежны в постановке диагнозов, что отсутствие у нее подтвержденных серьезных проблем — это лишь медицинская халатность. Очень быстро она похудела до 40 кг и приближалась к состоянию, в котором просто уляжется на диван и будет лежать. Ее консультировали врачи, настаивали срочно брать себя в руки, начать нормально питаться, принимать нужные лекарства, но мама упиралась — она лучше знает себя, и точка! Дошло до того, что мне пришлось через родителей одноклассницы доставать нелегально стероидные препараты, которые ей также нелегально кололи в больнице.

Кое-как ее вытащили. Это был 2000 год. Я тогда готовилась поступать в университет. Хотела уехать в Петербург и учиться в СпбГУ, но мама зло на меня смотрела: «Куда ты такую мать оставишь?» И хотя я уже тогда видела, что мамина поправка несколько ее даже раздосадовала, я уступила и осталась учиться в Тюмени.

Мама поправилась. Я видела, как нехотя она расстается со своим правом лежать на диване, закатив якобы от боли глаза, и ждать, что вокруг нее будут суетиться.

Но я была тогда молода и не очень еще понимала, что это. Но уже чувствовала, что мама пытается манипулировать родственниками, подружками, стянуть на себя их ресурсы, заботу, сострадание. Она любила рассказывать, какую тяжелую перенесла операцию, как многие от такой операции умирают, сдавшись, не выдержав испытаний. Подружки кивали с восхищением головами и говорили: «Ах, какая же ты сильная!» Мама упивалась и отвечала гордо: «Да, камни в желчном — это вам не аппендицит».

Весной 2001 года, за несколько дней до централизованного тестирования, прототипа ЕГЭ, у меня случился аппендицит, да еще с перитонитом. Маме, хочешь-не хочешь, пришлось брать себя в руки. Вскоре она быстро растолстела, стала активной, хотя не прекращала охать, вздыхать, спать в шапке, затыкать на ночь уши от сквозняков и рассказывать, какая она больная. А я не получила образования в СПбГУ.

За время моей учебы в университете на родине было в нашей семье много чего: были снова затяжные лежки в больницах, куда мама сама настоятельно просилась, были гипертонические кризы, самолечение, самодиагностирование, эти вечные требования носить теплую шапку.

После университета я уехала за границу, там училась, работала, вышла замуж. Мама звонила мне рано утром в Лондон и наказывала: «Я посмотрела прогноз погоды, у вас мороз, надень шапку». И это при +10 С! Я завтракала, убегала на учебу, а мама перезванивала моему мужу проконтролировать, действительно ли я надела шапку. И каждый раз объясняла ему, какая я насквозь больная.

Мы с мамой отдалялись друг от друга все больше, а мама все сильнее уходила в свои болезни, вернее в их имитацию. Сначала она просто добивалась сострадания, восхищения ее стойкостью, потом начались проблемы более весомые. Я уже жила в Петербурге, когда у нее диагностировали рак. Едва ли не нулевая стадия, прооперировали в Петербурге и сказали, что жить мама будет долго и счастливо.

Казалось бы — вставай и начинай жизнь новую. Но мама улеглась! Она совсем заморила себя диетами, не слушала никаких рекомендаций и только лишь ждала помощи. В прямом смысле легла на кровать и предоставила себя милости подруг и родственников. Мне, с пятимесячным ребенком на руках, после тяжелейшей беременности и родов, после наблюдения в кардиоцентре, пришлось всей семьей срываться и ехать к ней, потому что она себя за полгода довела до полнейшей некондиции. Именно самолечением, диетой, которую ей никто не прописывал, однообразным питанием.

Я тогда приехала и все окончательно поняла: мама последние годы, может быть, последние 20 лет, стремилась к этому идеальному для нее комфортному состоянию — когда она лежит, а за ней все ухаживают.

Она даже считала, что ей нельзя вставать. Стала справлять нужду в подгузники, просила утку. Хотя у нее не было ни одного тяжелого диагноза. Ни одного! Удачно прооперированная онкология на нулевой стадии, легкий панкреатит, легкий гастрит, какие сегодня есть у половины школьников, здоровое сердце. Но она лежала. В этой ее лежке я увидела вдруг все: и сложное мамино детство, и детскую недолюбленность, раннее взросление, раннюю работу. Я поняла, что мама наконец дождалась своего звездного часа: вот она, лежит, немощная, а ее кормят из ложечки, меняют ей подгузник. Сама мысль, что у нее нет серьезных диагнозов и что она должна жить самостоятельной жизнью, маму возмущала и пугала.

После этого было еще три года борьбы, моих попыток привести маму в чувство и вернуть ей желание самостоятельной жизни. Перевезти ее в Петербург, замотивировать встать и просто жить. Но все было бесполезно, человек слишком далеко зашел. Она охала и вздыхала на людях и говорила, что ей-то с ее болезнями уже и до самолета не доехать. Она стала ездить исключительно на такси, считая, что не выдержит автобуса, хотя было совершенно непонятно, почему она не должна выдерживать.

Оставаясь одна, она спокойно ехала, например, в меховой магазин за шубой или дубленкой, за норковым беретом, ездила в магазины одежды, у нее постоянно обновлялся гардероб. Но стоило ей попасть в поле зрение родни или подруг, она сразу уходила в немощь.

Все это не могло длиться годами. Подруги и сестры устали, они тоже постарели за эти даже не годы, а десятилетия ахов, вздохов и постоянной помощи. У них появились свои болезни. Одну подругу, пока она ходила к моей, в общем-то, здоровой, но не желающей вставать с кровати маме, разбил инсульт, другую — в мамином дворе искусала собака, третья овдовела, у четвертой сильно заболел муж, пятая сама тяжело заболела. Они все потихоньку сходят с дистанции, а мама все ждет, что за ней будут ухаживать. Годы вялой жизни, минимум прогулок, хронически скудное питание на вымышленных диетах привели маму к настоящей болезни — остеопороз. Это первый серьезный диагноз, который действительно приковывает к постели.

Сейчас моей маме 67 лет. Если повезет, она может пролежать в кровати еще лет 20. Только сил уже над ней трястись ни у кого нет. Она так долго лежала, так всех измучила, что все просто устали. И я устала. Даже не годы, а десятилетия я потратила на то, чтобы вернуть ее к реальности, заставить жить сообразно возрасту и состоянию здоровья или лечиться у психиатров — все без толку.

Я много лет подряд предупреждала маму, что своей тягой к болезням она может разрушить жизнь мне, моей семье, родственникам и подругам, которые почти полностью посвятили себя ей, забыв о своем здоровье. В свое время мне хватило воли не дать ей улечься еще в сорок. Иначе я бы к этому времени почти 30 лет своей жизни потратила на уход за мамой. У меня не было бы учебы, своей семьи, работы, я бы сидела возле маминой койки.

Сейчас она лежит, прикованная к кровати, и ждет, кто же из близких бросит ей свою жизнь под ноги и полностью посвятит себя ей, а никто не готов. Потому что остеопороз не приговор, мама не старушка и она может пролежать еще 20 лет, отняв у меня, например, и моей семьи эти 20 лет. И потому что все уже, повторяю, устали. Никто в нашей родне теперь не знает, что будет с моей мамой и как мы справимся, но все знают, что больше сил ни у кого нет.

Именно в нашей стране много таких семей. Много тех, кто целой родней годы и десятилетия посвящает такому человеку, как моя мама. Я знаю множество людей, которые не смогли сказать «нет» своим родителям, дедам или бабушкам, братьям или сестрам с синдромом Мюнхгаузена.

Которые всю свою жизнь, с самых ранних лет, посвятили вечно больным родственникам. Есть целые семьи больных этим синдромом. Есть семьи, где родители, как Ди Ди Бланшард, залечивают до инвалидности своих детей, чтобы привлечь сострадание посторонних и забыть о своей ненужности.

Синдром Мюнхгаузена в России очень распространен. Чем тяжелее у людей была жизнь, чем сложнее выпало им детство, тем больше рисков, что они решат привлечь к себе заботу и внимание через болезни. Люди наши живут так тяжело и так плохо, что для многих смертельная болезнь, паралич — единственная возможность получить теплоту. У женщин есть еще беременность, в России имеется целый слой социально неблагополучных семей, в которых хоть какое-то понимание и поддержку женщина получает только в беременность, поэтому использует отпущенный ей льготный период по полной: укладывается в лежку, объедается, дает волю капризам.

Ничего у них в жизни нет и не будет лучшего, чем пара-тройка госпитализаций в отделение патологии беременных, где их кормят, лечат и куда мужья приносят пакеты с фруктами.

Любовь к болезням — вот настоящая беда России. Вряд ли где еще в развитых странах есть столько аптек и люди так часто ходят по врачам. И дело не в неэффективности медицины. Просто ипохондрия и синдром Мюнхгаузена это спасение от недолюбленности. В России катастрофический дефицит эмпатии, сострадания, просто благополучия, потому неудивительно, что некоторые люди бегут в выдуманные болезни, будто в укрытие. Потому что никаких других способов привлечь внимание близких у них нет.

Через несколько лет выйдет на свободу печально известная Джипси Бланчард – девушка из Миссури, убившая в компании с бойфрендом свою мать Ди-ди. Старшая Бланчард с пеленок внушала дочери, врачам и всем окружающим, что Джипси с десятком смертельных диагнозов находится одной ногой в могиле, заставляла ее передвигаться в инвалидной коляске, ограничивала круг общения – одним словом, представляла всем девочку как умственно неполноценного и недееспособного «инвалида», балансирующего на грани жизни и смерти.

Естественно, несчастную мать все жалели, оказывали ей помощь и восхищались самоотверженным служением больной дочке. На самом деле, Джипси вовсе не была больна, но только так ее мать могла самовыражаться и привлекать внимание окружающих. Когда жизнь повзрослевшей Джипси, которую в 19 лет наряжали в детские платьица, заставляли лежать в кроватке и питаться через трубочку, стала совсем невыносимой, она нашла в интернете мужика и в 2015 году организовала убийство «благодетельницы». С учетом смягчающих обстоятельств, в следующем году суд назначил ей 10 лет тюрьмы, но выйти на свободу она сможет раньше. Как заявила жертва-убийца американским журналистам, ее огорчало, что никто из врачей не видел, что она совершенно здорова, не парализована, не нуждается в кормлении через трубки. В тюрьме ей, с ее слов, живется гораздо свободнее, чем с матерью. По мотивам этой истории был снят сериал «Притворство».

Подобных случаев известно немало – как из криминальной хроники, так и из кинематографа (многие фильмы основаны на реальных событиях). Часто матерями или опекунами движет меркантильный расчет – симулируя болезни детей, они привлекают массовые пожертвования, т.е. занимаются мошенничеством в чистом виде.

«Без улик»

Делегированный синдром Мюнхгаузена – симулятивное психическое расстройство, впервые описанное в 70-х годах прошлого века – разновидность одноименного синдрома (простого «синдрома Мюнхгаузена»), но с существенной разницей. При синдроме Мюнхгаузена человек симулирует симптомы заболеваний, чтобы привлечь внимание, сострадание и помощь окружающих, которых ему не хватает в обычной жизни, к самому себе. При делегированном же синдроме все это проделывается в отношении подопечного (как правило, собственного ребенка). Опекун или родитель намеренно вызывает у того болезненные состояния или выдумывает их, чтобы обратиться за медицинской помощью. Иногда еще делегированный синдром Мюнхгаузена называют синдромом Полле (по имени дочери барона Мюнхгаузена, умершей на первом году жизни).

Что удивительно, ни доктора, ни ответственные лица порой не могут разоблачить такую мамашу, которая со стороны кажется предельно заботливой и внимательной, постоянно таскает чадо по обследованиям, выражает крайнюю степень тревоги, а при малейшем подозрении со стороны врачей просто переводит ребенка в другую клинику. Но дома, вдали от посторонних глаз, сама гробит ребенка, чтобы и дальше играть роль гиперответственной матери, посвятившей себя служению «неизлечимо больному».

Как правило, мать или опекун втихаря пичкают детей такими дозами лекарств или даже ядов, что воображаемая или спровоцированная болезнь может принимать практически любую форму, проявляясь в кровотечениях, припадках, рвоте, отравлении, инфекции, удушье, аллергии и тп. Вред наносится любым способом, не оставляющим улик, и часто имеет фатальные последствия. В то же время, гражданин с данным синдромом вполне может вызвать в критической ситуации неотложку, чтобы предстать перед всеми героем и спасителем чужой жизни.

Сложность еще и в том, что такие родители вряд ли дадут согласие на психиатрическое обследование. В большинстве стран оно назначается судом, а тут, казалось бы, имеется ответственный, любящий родитель, которого судить вроде бы и не за что. По крайней мере, пока ребенок жив. Но при ближайшем рассмотрении у родителей с делегированным синдромом Мюнхгаузена могут обнаружить все, что угодно – от невроза до шизофрении, поясняет психотерапевт, психолог Павел Гаськов.

«Не будь собой»

Материнское стремление к доминированию и власти может проявляться и противоположным образом – в попытках с пеленок лепить из чада «звезду». Такие дети не сидят до старости в инвалидных креслах «на радость мамке», вызывая ее умиление и чувство собственной значимости, а, наоборот, едва встав на ноги, начинают участвовать во всевозможных конкурсах – т.е. выходят на широкую взрослую дорогу. Но и в том, и в другом случае ребенку отказывают в праве быть собой и жить своей жизнью. Кем ему быть и зачем, решает гиперопекающий и властный родитель, реализующий посредством ребенка собственные нереализованные установки и мечты.

Конечно, участвовать в конкурсах гораздо приятнее, чем притворяться инвалидом. К тому же, первое социально приемлемо. В случае делегированного синдрома Мюнхгаузена цель жизни родителя – ребенок и контроль над ним, но родитель понимает: когда ребенок вырастет, он выпорхнет из гнезда, и цели не станет. Поэтому, обретя когда-то смысл жизни в младенце, родитель попытается навечно удержать чадо в состоянии зависимого, инфантильного, недееспособного, послушного и управляемого эмбриона, постоянно нуждающегося в «мамке». Еще на поведение родителя могут влиять какие-то семейные проблемы, с которых он интенсивно переключается на ребенка и включает гиперконтроль, говорит собеседник «МИР 24».

«Работая в одной психиатрической больнице, я наблюдал такую картину: лето, на лавочке сидит взрослый мужчина, страдающий шизофренией, его с ложечки кормит мама. Иногда в ходе психотерапии такие больные начинают чувствовать себя гораздо лучше, проявляют способности к самостоятельной жизни, даже устраиваются на нормальную работу. Ходят на групповые занятия. Но туда может прийти мама и заявить: «что вы делаете с моим сыном? Он болен, за ним требуется постоянный уход! Что захочу, то с ним и сделаю – захочу, отдам в интернат». Группа, на глазах которой все это происходит, замирает в холодке. Такие матери тормозят процесс ремиссии, требуют от ребенка, чтобы он был больным, даже если он может выйти из этого состояния и развиваться дальше», – говорит психиатр.

Или, например, родители, ведущие уединенный образ жизни, могут не справиться с гиперактивностью ребенка, всюду сующего свой нос, не прививают ему правила поведения в обществе и нормальные реакции на окружающий мир, объявляют психбольным, говорят, что ему «надо лечиться». «Можно» только то, что разрешили родители – прочее подвергается табуированию. В итоге ребенок действительно может вырасти не приспособленным к жизни – если, конечно, ему не удастся порушить этот сценарий и вырваться из цепких лап родительского диктата.

Кроме того, к такому поведению могут быть склонны «холодные» матери, зацикленные на себе, эгоцентрично присваивающие ребенка, как бы замещающие его мир собственным, считающие, что ребенок – их продолжение, и потому должен думать и чувствовать то же, что они сами. Права на собственные чувства у такого ребенка – в представлении матери – нет, его субъективных реакций она не видит. Напротив, находясь с ним в полном слиянии, она даже не понимает, как он может чувствовать что-то автономно от нее. Возможность сделать такого ребенка «больным» становится для нее эмоциональной встряской, дающей ей ощущение всесилия и наполненности бытия. Проще говоря, ребенок воспринимается ею как проекция, инструмент кормления собственных «тараканов», а не как отдельное живое существо со своим внутренним миром. Часто такие родители страдают алекситимией — неумением определять, распознавать собственные и чужие эмоции.

Одинокая, сверхтревожная и гиперответственная женщина в возрасте, у которой родился ребенок, тоже рискует загреметь в категорию чрезмерно опекающих матерей, если не найдет иных увлечений. То же касается и неудовлетворенных жизнью домохозяек, испытывающих сексуальные проблемы с мужьями, и прочих граждан с ограниченным спектром ресурсов и опор. Нереализованность по другим направлениям может привести к болезненной фиксации на ребенке. Конечно, «забивать» на чадо и начинать шляться по мужикам совсем не обязательно, но иметь, помимо этого «света в оконце», и другие радости – просто необходимо.

«У меня в практике был такой пример: одна девушка, домохозяйка, постоянно искала у ребенка какие-то наследственные заболевания. Врачей генетического центра они, мягко говоря, достали, но она никак не могла успокоиться. Муж с утра до вечера пропадал на работе, она убиралась по три часа дома, за собой не следила, была твердо уверена, что у ребенка проблемы. Но когда удалось переключить ее на другие интересы, от ребенка она отстала», – говорит эксперт.

Зациклиться на ребенке могут не только родители-аддикты, которых реально «переключить» на что-то другое, но и люди с бредовыми идеями, которые просто так от своего не откажутся. Например, мать Джипси Бланчард, Ди-ди, категорически отвергала ухаживания поклонника, объясняя, что вся ее жизнь целиком и полностью посвящена дочери. Тут уже речь не об аддикции, а о реализации бредовой сверхценной идеи, т.е. о психическом расстройстве.

«Американские психиатры выделили 12 родительских директив, которые очень часто присутствуют в воспитании детей. Если говорить о делегированном синдроме Мюнхгаузена как о крайности гиперопекающего родителя, воспитывающего ребенка с учетом своего болезненного восприятия этого мира, первая директива – «не живи», вторая – «не расти». Родительская установка «не живи» часто проявляется нереализованными в жизни родителями, которые и сами не живут полноценной жизнью. Таким образом, они не только хотят сохранить зависимость ребенка от них, но и пытаются перекладывать на него (делегировать) нерешенность собственных жизненных задач. Еще одна подсознательная смысловая нагрузка такой директивы для самого ребенка – «лучше бы мне вообще не родиться». Дети с такими установками – потенциальные наркоманы, алкоголики, экстремалы. Подобные установки могут подтолкнуть их к какому-то провокационному хулиганскому поведению, чтобы быть наказанными за что-то конкретное, а не за сам факт своего рождения. Или, например, они всю жизнь доказывают свое право на жизнь, что чего-то стоят, становясь перфекционистами», – поясняет психотерапевт.

Далее следуют такие установки, как «не думай, не чувствуй, не принадлежи никому, кроме меня, не делай, не чувствуй себя хорошо». «Такие родители любят говорить: «ты моя единственная опора», «что бы я без тебя делал», «ты не такой, как все». У них есть проблемы в общении, и они видят в ребенке единственного друга. Так или иначе, делегированный синдром Мюнхгаузена исходит от болезненного родителя со сверхценными идеями и потребностью в созависимых детско-родительских отношениях, считающего ребенка единственной отрадой своей жизни. Лечить такое состояние нужно комплексно, с учетом сопутствующих психических расстройств», – подытожил эксперт.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *